Стамат Т.В."Автор и герой в женской постмодернистской прозе: гендерный аспект (на материале романа В.Нарбиковой «…и путешествие»)"

Стамат Т.В.,

Автор и герой в женской постмодернистской прозе:

гендерный аспект

( на материале романа В.Нарбиковой «…и путешествие» )

Художественная литература во все времена стремилась ответить на основные вопросы человеческого бытия. Не проходит она и мимо меняющихся гендерных отношений в современном обществе.

Гендерный подход в науке основан на идее о том, что важны не биологические различия между мужчинами и женщинами, а то культурное и социальное значение, которое этим различиям придает общество. Основой гендерных исследований стало выявление разницы в статусах, ролях и иных аспектах жизни мужчин и женщин и, главное, анализ феноменов власти и доминирования, утверждаемых в обществе через гендерные роли и отношения. Теория гендера позволяет по-новому интерпретировать и произведения художественной литературы, где наглядно и глубоко воплощаются мужской и женский взгляд на мир (гендерная картина мира), на взаимоотношения полов, а также осветить проблему женского творчества, которая и по сей день считается значимой и обретает новые перспективы в связи с успехами гендерологии. Наиболее интересна в этом плане современная проза, отражающая сегодняшний гендерный статус женщины и мужчины, особенности гендерного поведения, гендерные конфликты наших дней.

Гендерным исследованиям в русской литературе посвятили свои работы И.Тартаковская, Е.Трофимова, И.Савкина, Т.Ровенская, И.Жеребкина, Э.Шоре, Г.Пушкарь. Изучением данного вопроса на примере произведений украинской литературы занимались украинские литературоведы: С.Павлычко, Т.Гундорова, Н.Зборовская, Н.Хамитов, О.Забужко, О.Солодка, О.Гомилко, В.Агеева и др. Отмечая большой вклад названных исследователей в раскрытие этой проблемы, следует сказать, что вопросу отношений автора и героя в гендерном аспекте не было уделено достаточного внимания. Однако, на наш взгляд, именно эта сторона является очень важной для характеристики гендерной специфики женской постмодернистской прозы.

Цель нашей статьи заключается в исследовании гендерного своеобразия взаимоотношений автора и героя в романе В.Нарбиковой «…и путешествие». Эта цель реализуется в процессе решения следующих задач:

1) исследовать взаимоотношения автора и героя в романе В.Нарбиковой;

2) интерпретировать данные взаимоотношения в гердерном аспекте;

3)описать характерные черты образа автора в женском      постмодернистском романе.

Маршрут  героини романа В.Нарбиковой «…и путешествие» (1996) обозначен так: «…жизнь – это путешествие.., только не понятна точка отправления – откуда – и …не понятно место назначения – куда» [6,  28]. Это говорит о том, что ее путешествие незакончено, оно продолжается, однако, неизвестно, что же служит героине ориентиром в ее путешествии, поскольку странствие Кисы напоминает сказочный сюжет, в котором отсутствует карта пути, а единственный ориентир для нее выглядит довольно абстрактно – открытие своего «я»: «…ты бежишь из «Ты» в – «Я», совершая необычайное путешествие из второго в первое лицо» [6, 5]. Единственное страстное желание героини – «не понимать человеческую речь» [6, 5] исполняется во время ее онтологического путешествия в Германию. Языка, на котором там говорят, она не знает и, следственно, не понимает, отчего он ей кажется милым и близким, поскольку она не обязана никому ничего отвечать и пытаться кого-то понять. Отсюда – ощущение некоторой свободы – от условностей, страха сказать что-то лишнее и не так, страха не понять кого-то. Она уходит в свое «я», которое влияет на ее мировоззрение и руководит поступками. Это и является для героини своеобразным трансцендированием «из второго в первое лицо». Поэтому на географической карте ее незаконченного путешествия вырисовываются два противоположных один другому пункта: Россия (Москва) – «пространство не для людей», «число не для единицы», «место, где тебя нет», «холодный рай» [6, 7] – Германия, по прибытии в которую всходит солнце. Возможно, что для некоторых людей из Германии тем самым «солнцем» стала бы Россия, при условии их потребности в непонимании языка. В конечном итоге онтология пути занимает в этом произведении отнюдь не первое место.

 Жизнь героини состоит, по ее словам, как бы из нескольких путешествий, одно из которых уже названное трансцендирование «из второго в первое лицо», а другое – путешествие в страну ее мужа, Александра Сергеевича, с именем которого связывается идея пушкинского начала, символизирующего гармонию и очищение от грязи реального мира. Ее привязанность к нему объясняется отнюдь не любовью, а потребностью в катарсисе. Киса сочиняет стихи и для того, чтобы они были хорошими, ей необходимо чувствовать за своей спиной присутствие Учителя. Этим Учителем для нее является муж, Александр Сергеевич, школьный учитель русского языка. Он для нее является иллюзорным образом Пушкина, а жизнь с ним она определяет как «путешествие в его страну».

Пребывая виртуально в стране мужа и познавая ее, героиня одновременно совершает и небольшие «вылазки» - путешествия в других направлениях. Так, она изучает «страну» некоего господина Ива, которому «могло быть и триста лет, и в свои триста лет он выглядел лет на сорок» [6, 6]. Но, прежде всего, ее привлекает в нем некая принадлежность к потустороннему, зеркальному миру, где, как ей кажется, скрыта гармония и поэзия. Господин Ив читает ей свои стихи на языке, которого она не знает, поэтому и считает их совершенными. Не понимая значения слов, она может придавать стихам свое, рефлексивное, значение, вызванное ритмом, музыкой, гармонией, чувствами, возникающими в период их слушания. Таким образом, она сама становится автором этих стихов или моделирует автора, в которого безумно влюбляется: «Это были восхитительные стихи, в которых она не понимала ни слова»; «это были стихи в чистом виде» [6,  31]. Однако, узнав о том, что господин Ив пишет плохие стихи, в истинном, словесном их значении, Киса тут же разочаровывается в нем: «…попросила, чтобы он перестал. Потому что знала, что это плохие стихи, что это только обман слуха, что это от непонимания смысла» [6, 31]. Ее исследование страны господина Ива на этом заканчивается, потому что «нельзя слушать плохие стихи»; «это вредно для здоровья» [6,   31].

 Героиня исследует мир как текст. Выбор маршрута для путешествия по миру-тексту обуславливается «поэтическим чутьем», которое выражается либо в выборе объекта, связанного с поэзией опосредовано (через имя, фамилию, внешность известного поэта), либо непосредственно (через продуцирование стихов). Так, пребывание в стране мужа Александра Сергеевича было связано с именем поэта Пушкина. Однако, не увидев в этой стране ничего поэтического, героиня уходит из нее: «…он остался в своей стране, а она из его страны ушла» [6,  35]. Так же она ушла из страны господина Ива, не найдя там настоящей поэзии.

Произведение В.Нарбиковой интересно тем, что в нем, как ни в каком другом, наблюдается позиция остраненияавтора по отношению к любому готовому (завершенному) дискурсу. Проведенные нами наблюдения позволяют с уверенностью утверждать, что в данном случае мы имеем дело с «трикстерским» высказыванием, которое проблематизирует возможность субъекта речи как некой целостности, личности. Нами замечено, что деятельность творческого субъекта здесь доминирует как над сверхличными структурами автора, так и в структуре самого автора. Автор, остраняясь, выражает себя через игровую творческую активность художественного субъекта, способного говорить на разных языках, но не «думать» ни на одном из них. Подобное трикстерское высказывание снимает проблему понимания как согласия, приятия читателем позиции художественного субъекта и провоцирует читателя искать собственные пути интерпретации тех речевых миров, которые рефлектируются субъектом художественного высказывания. В результате чего, субъект художественного высказывания и его адресат обмениваются ролями: читатель моделирует автора. Другими словами, читательская активность создает свое произведение из всего ансамбля присутствующих в высказывании дискурсов. Яркой демонстрацией высказанной идеи являются приведенные нами примеры из произведения В.Нарбиковой, где героиня, путешествуя в страну какого-либо «автора текста», моделирует своего поэта. Интересным в данном трикстерском высказывании является некое противостояние между реальным героем (названным самим автором) – языком и автором – alter ego героини. Игровое начало взаимоотношений автора – субъекта высказывания и героя – языка образуют основу трикстерского высказывания. Вот как об этом заявляет сам герой язык: «автор мучает меня, …терзает, но…любит. Я тоже мучаю автора…»[6, 6] Язык выступает в данном тексте героем, которого автор, надевая маску героини Кисы, хочет всячески «усовершенствовать» до полного непонимания, лишив его слов и смысла. Поэтому и поэзией она называет именно те стихи, смысл которых ей непонятен. Стихи, состоящие из понятных фраз и законченных мыслей, она называет плохими, - и старается избегать их. В соответствии с этим героиня воспринимает и жизненный текст. Где все понятно и банально – пошлость и пустота, которых она старается избегать. Людей она так же разделяет на «пупсиков» - пустых, банальных существ и настоящих людей, которых нельзя до конца разгадать, в них содержится какая-то тайна, загадка. Поэтому герою – языку, действительно, приходится трудно взаимодействовать с подобным автором. Там, где он проявляет свое простое, естественное содержание – облекается в понятные слова и звуки – он терпит фиаско: его оскорбляют презрением; и, наоборот, там, где он становится немым и глухим – его превозносят, им восхищаются и боготворят.

Таким образом, взаимоотношения автора с языком представляют собой попытку деконструировать первичный язык, лишить его смысла, навязанного ему маскулинной идеологией. Недаром героиня часто перефразирует стихи Пушкина, Тютчева, Некрасова, вспоминает Верлена, Бодлера, Лермонтова, Байрона, Блока, проводя параллели между их творчеством и жизнью. В поле ее раздумий попадают древние учителя и пророки – от Адама, Моисея – до Иисуса Христа, чья деятельность оставила свой неизгладимый след в искусстве, культуре, мышлении людей. Они для нее – определенный учительский стереотип, от влияния которого она хочет избавиться, тогда она могла бы моделировать из слышимых комбинаций свой собственный, женский язык, противостоящий мужскому. Так, например, со стереотипом Пушкина-учителя, кроме условного поэтического языка, связываются для героини понятия «отец» и «муж», то есть, маскулинное начало: «А.С.Пушкин был и мужем, и отцом, и поэтом…он был наше все» [6, 11]. Возможно, поэтому героиня «любила бы еще больше своего мужа», если бы он был Пушкиным – за соответствие мужскому идеалу, поскольку, в отличие от Пушкина, ее Александр Сергеевич «не был отцом. Не был поэтом. И даже не был мужем, в том смысле, в котором был Пушкин, то есть, на дуэли бы не погиб…» [6, 11] Ее Александр Сергеевичбыл «профессиональным» мужем, он «оставался профессионалом» при любых обстоятельствах [6, 11], - подчеркивает героиня. Профессионализм Александра Сергеевича, школьного учителя русского языка, - навык, развитый цивилизацией, симультанной культурой, и язык, которому он учит детей, носит условный характер: «Безусловно, язык – условность, просто договорились, что корова пишется через «о»…» [6, 15]. Все, что касается Александра Сергеевича, связывается у Кисы со словами «условно» и «профессионально», что говорит о вырождении, деформации его человеческих и мужских качеств, о которых у героини имеются свои, сформированные  женским началом, представления: «…первое – надо быть искренним. А потом надо быть еще и воинственным. Чтобы сердце не отвлекалось» [6, 31].

Таким образом, феминистский протест героини против тоталитарной маскулинной культуры выражается, прежде всего, в неприятии ею условной, профессиональной маскулинности: «мужчины культивируют в женщине свои слабости: это он слаб и хочет видеть в женщине свою слабость, и это он вор, а хочет, чтобы она украла, это он убийца, а хочет, чтобы она убила, и это он дурак, а хочет, чтобы она была дурой» [6,  33]. Своего Александра Сергеевича она обвиняет в предательстве рыцарскому идеалу мужчины: «И никакой он не рыцарь. Он должен был приехать, набить морду господину Ив. И увезти Кису…» [6, 34] Предательство мужа влечет за собой целую серию предательств жены – своеобразную месть за поруганные ценности. В героине, живущей с Александром Сергеевичем и путешествующей с ним в страну Пушкина, говорит язык пушкинской эпохи, он формирует ее отношение к миру, являющему собой прямую противоположность миру и языку Пушкина. Проводя параллель между двумя различными текстами (эпохами), Киса замечает условность, фальшивость современного текста: «начался, еще не кончился двадцатый век циников. Циник стриженый, бритый, бородатый, с серьгой в ухе, или при галстуке, или с платочком в кармане, где под карманом пиджака так вяло перестукивает сердце, оттиражированное на открытках…» [6, 31]  Это модернистское неприятие современного человека, отсюда и стремление к рыцарскому идеалу. Находясь под влиянием пушкинского текста, Киса формирует для себя стереотип женщины, культивированной Пушкиным - некий стереотип Татьяны Лариной, роль которой играет отнюдь не она, а собака по кличке Таня, прижившаяся у мужа.

Александр Сергеевич воспитывает в сучке Тане целомудрие, преданность и верность себе и не прощает предательства. За связь с кобелем Александр Сергеевич «перекинул Таню через забор». В Тане Киса узнает себя – именно такой, послушной и преданной, хотел ее видеть муж, ее измены разрушали их семейную жизнь и привели, наконец, к краху. Уход Кисы из пушкинского текста символизирует протест против стереотипа женщины, созданного Пушкиным, удел которой – покорность и зависимость от мужчины, поэтому в языке, который использует героиня для повествования, присутствуют деформированные пушкинские строки, смысл которых нарочно пародируется и превращается в травестиционную игру.

Героиня В.Нарбиковой, представляя жизнь как множество путешествий, заявляет о том, что самым главным из них является путешествие из «ты» в «я». Это путешествие бессловесно и немо, оно не нуждается в лживых словах, оно предельно откровенно и честно, как первородный грех. И как бы ни старался автор изобразить подобное странствие при помощи языка, ему это будет не под силу, поскольку вмешательство слов (грубого мужского начала) лишает текст сакральной интимности и таинственности. Вступая в трикстерские отношения с языком, автор волей-неволей играет словами, создавая лживые образы и ситуации, которые десакрализируют его маскулинное, подавляющее начало и демонстрируют безуспешные попытки использования его в качестве основы для создания нового поэтического языка, лишенного тоталитарной власти.

Таким образом, автором делается акцент на телесности женского творчества, на его способности передавать внутреннюю жизнь женщины, как функцию ее, отличимого от мужского, тела. «Поэт возвращается к знанию тела, как к источнику истины», - утверждает и С. Гриффин. Скрытое в теле знание переходит в сознание, и показать это может только художник: «Поэзия способна опрокидывать, опровергать наши представления о том, кто мы есть, она открывает – часто совершенно неожиданно – нам нас самих: похороненные, зарытые чувства, утерянные знания». Поэтому С. Гриффин считает, что «поэзия – есть тайный путь, через который мы можем восстановить нашу собственную аутентичность... Вот почему поэзия так важна для феминизма» [1, 149].

Биологическая половая дифференциация представлена и закреплена в культуре через архетипическую символику мужского или женского начала. Это выражается в том, что многие не связанные с полом понятия и явления (природа, культура, стихии, цвета, божественный или потусторонний мир, добро, зло и многое другое) ассоциируются с "мужским/маскулинным" или "женским/феминным" началом. Таким образом, возникает символический смысл "женского" и "мужского", причем "мужское" отождествляется с богом, творчеством, светом, силой, активностью, рациональностью и т. д. (и, соответственно, бог, творчество, сила и прочее символизируют маскулинность, мужское начало). "Женское" ассоциируется с противоположными понятиями и явлениями – природой, тьмой, пустотой, подчинением, слабостью, беспомощностью, хаосом, пассивностью и т. д., которые, в свою очередь, символизируют феминность, женское начало.  

Взаимоотношения героини В.Нарбиковой с языком представляют собой отношения женской и мужской категорий языка, которые пребывают в постоянном противостоянии между собой (“автор мучает меня”, “я мучаю автора”). Героиня, воплощение феминности, демонстративно принимая на себя авторскую функцию, пытается наполнить язык женским звучанием и значением в ущерб мужскому. В результате появляется на свет лишь маленький, “почти детский стишок”, с таким ритмом, “как будто она шла-шла и вдруг остановилась” [6, 35]. Попытка заканчивается явно неудачно. Налицо авторская позиция – не пытаться противопоставить женское мужскому, а найти гармонию в соединении и сосуществовании этих двух начал, которые должны дополнять и насыщать друг друга.  Автор-трикстер играет в феминизм, вместе с тем проявляя его полную несостоятельность и обреченность. Используя постмодернистские приемы отрицания, противостояния и разрушения, автор все же выступает в данном произведении как субъект, провозглашающий стремление к гармонии и целостности .

1. Брандт Г.А. Почему вы не пишите себя?! (Феминизм и структурализм о женском теле и женском письме) // Женщина. Гендер. Культура, 1999.
2. Жеребкина И. Прочти мое желание. – М., 2000.
3. Ляленкова Т. Мужчина и женщина. Мужская поэзия.          http.://www.svobodanews.ru/articlete.aspx?exactdate=20060820180517073
4. Мелетинский М.Е. Трансформация архетипов в русской классической литературе // Архетипы и универсалии. – М.: Изд. Рос. гум. ун-та. – 2001. - C. 150-224
5. Мережинська Г. Пам’ятник Пушкіну в російській постмодерністській прозі // Слово і час. – 1999. - №6. – С. 9-12
6. Нарбикова В. «… и путешествие» ⁄⁄ Знамя. – 1996.- №6. – С. 5-35
7. Рюткенен М. Гендер и литература: проблема «женского письма» и «женского чтения» // Филологические науки. – 2000. – №3.
8. Трофимова Е.И. На руинах «большого стиля»: женская литература в         поисках новых гендерных конструктов (26/04/04) http://www.topos.ru/article/2281.
9. Фатеева Н.А. Языковые особенности современной женской прозы: подступы к теме: Русский язык сегодня. – М., 2000.
10. Шоуолтер Э. Наша критика ⁄⁄ Совр. лит. теория. – А. – М.: Флинта. – 2004. – С. 314-334

       У статті зроблено спробу з’ясувати позицію щодо гендеру автора жіночої постмодерністської прози. Шляхом аналізу взаємин автора і героя висвітлюється авторське прагнення до поєднання чоловічого і жіночого начал, гармонії та цілісності.

Ключові слова: гендер, гендерний, маскулінний, фемінний, трикстерський.

In the article an attempt was made to clear out the position of author concerning gender of author of female post-modernist prose. By means of the analysis of relationship of the author and the character the author’ aspiration to unite male and female beginnings, harmony and integrity is clarified.

Key words: gender, masculine, female, trickster, author, character.